ДОПОЛНИТЕЛЬНО

Энтузиазм

Я всегда очень внимательно отношусь к словам и их значениям, наверное, в силу лингвистического образования. Однако энтузиазм, несмотря на то, что эти оттенки значения не отмечены в современных словарях ни русского ни английского языков, я склонен понимать,  близко к тому, как его понимал Кант. Энтузиазм, для меня,  в этом своем значении приближается к русскому понятию и слову подвижничество. В словаре Ожегова «подвижник»  в секулярном[1] значении – «Человек, героически принявший на себя тяжелый труд или лишения ради достижения высокой цели».

 

В 1990-х годах, современное искусство для ЦА- художника было terra incognito, и в ходу был истинный пионерский энтузиазм. Непредсказуемость, неизвестность, ощущение нового и другого скорее манили, чем пугали или настораживали. Энтузиазм первооткрывателей рождал иллюзии и надежды. Сегодня же остров contemporary art исхожен вдоль и поперек, все самые затерянные уголки нанесены на карту, иллюзии и надежды – что же, некоторые оправдались, большинство канули в лету. Сегодня, чтобы продолжать, а тем более начать заниматься современным искусством пионерского задора явно недостаточно.

Виктор Тупицын, российско-американский критик, отмечая вечное отставание российского искусства от мирового контекста, заметил – «Не исключено, что отсроченность — наш главный ресурс, и мы должны научиться видеть в нем эстетическую ценность». В контексте же Центральной Азии речь идет не об отсроченности, а о тотальном отсутствии (отсутствии всего – системы искусства, рынка, образования, кураторов, критиков, галерей…), и это отсутствие нам также нужно осознать как главное преимущество и главную эстетическую ценность. В подобных условиях искусство не может существовать никак кроме, как подвижничество и энтузиазм, а потому для меня —  художник всегда энтузиаст

Ж. Делез в своем учении о смысле главную роль в процессе смыслопорождения отводил нонсенсу: «Нонсенс обеспечивает дар смысла». Нонсенс у Делеза – парадоксальный элемент, который сам смыслом обладать не может, так как всегда содержит и ущербность и некий излишек, он всегда «свой среди чужих и чужой среди своих», его всегда много в одном месте, и мало, в то же самое время, в другом. Но именно нонсенс обеспечивает резонанс разнородных серий, миров и систем, обеспечивает их коммуникацию и на этом стыке рождает смысл.

 Современное искусство в Центральной Азии суть парадокс, а современный художник – не более чем нонсенс. Он  уже всегда не принадлежит своему исконному советско-азиатскому миру, его в нем всегда много, он «мазолит» глаза, он всегда другой; он еще всегда не часть того большого и  манящего мира – интернациональной сцены, мирового искусства; его там всегда мало, он всегда с краю, молча потупив взгляд, как пассажир, занявший чужое место, и ждущий, что сейчас его с него попросят. Будучи собственно бессмысленным и парадоксальным элементом, художник все же производит смыслы – не ищет или открывает, а именно производит. Осознать и принять этот статус нонсенса – что равно быть готовым производить смыслы, невозможно без истинного подвижнического энтузиазма, который, к сожалению, доступен далеко не многим. Однако осознание и принятие всей этой ситуации – и есть главная задача современного искусства в Центральной Азии и поэтому, я всем нам желаю —  неиссякаемого энтузиазма…

 Георгий Мамедов


[1] Первое значение культовое — Монах, аскет, давший обет самоотречения во имя служения Богу

******

 

Эссе об Отсутствии                                                                                       Георгий Мамедов

В этом сезоне модно рассуждать об отсутствии… чего бы то ни было в среднеазиатской арт-ситуации. У каждого, кто с ней хоть мало-мальски знаком есть свой список того, чего ему/ей в ней не хватает. Отсутствие, вообще системообразующий концепт среднеазиатского культурного процесса, во всяком случае, того который существует на негосударственное финансирование – т.е. того, который я позволю себе назвать актуальным. Мотивационная часть любой проектной заявки начинается с описания отсутствия того, восполнению чего и будет служить проект. Исходя из всего этого, я бы хотел посвятить этот сумбурный текст рассуждению об Отсутствии как о некоем феномене и его роли в современном искусстве региона.  

 

Отсутствие – пространство всевозможности

Во-первых, я сразу, дабы не рождать ложных иллюзий и намеков на постмодернистскую иронию, оговорюсь, что считаю Отсутствие скорее положительным феноменом, нежели отрицательным. Также, уточню, что мои размышления в большей степени относятся к институциональной сфере искусства, нежели эстетической. Мой основной тезис: Отсутствие – пространство всевозможности. Я думаю, он не требует детальных пояснений, так как строить с нуля легче, чем перестраивать. Хотя, возможно, это покажется кому-то не совсем убедительным  — ведь в регионе сосредоточена развитая культурная инфраструктура – музеи, театры, ВУЗы, которая могла бы быть реформирована и адаптирована к условиям современности. К сожалению, опыт большинства, и куда более успешных в экономическом плане, пост-советских и пост-социалистических территорий показывает, что лишь немногие культурные институции «старого образца» адаптируются к новым условиям. В большинстве стран Восточной Европы актуальную культурную карту составляют новые институции и инициативы. Такая же ситуация и в России. В актуальный художественный процесс не то, что не включены основные художественные ВУЗы, к примеру, а даже скорее противостоят ему. Поэтому нам скорее нужно исходить из ситуации тотального отсутствия, чем питать несбыточные иллюзии относительно изменений в официальной культурной инфраструктуре.

Однако чаще всего Отсутствие идентифицируется нами не в сопоставлении с внутренней ситуацией, а с внешней, главным образом с Западом. Там, в нашем понимании, полное присутствие. Я думаю, что нам пора избавиться еще от одной иллюзии – западной модели арт-ситуации как идеала, к которому нужно стремиться, которому нужно во всем подрожать.

Я позволю высказать себе крамольную мысль: главное положительное Отсутствие в среднеазиатской художественной ситуации – это отсутствие арт-рынка. Если в конце 1980-х – 1990-х западная арт-ситуация могла быть охарактеризована определенным балансом рыночной и нон-профитной институциональностей, то уже сегодня всем очевидно, что этот баланс нарушен. Яркий тому пример, разразившийся недавно скандал вокруг New Museum в Нью-Йорке. Музей был обвинен в нелегитимном сотрудничестве с греческим коллекционером, одним из основных меценатов музея, а именно в том, что выставка в музее послужит росту капитализации коллекции на рынке. Таким образом, всем становится очевидным доминирование рыночного интереса, в том числе в некоммерческом арт-секторе. Некоторые точки над i расставил и финансовый кризис, больно ударивший по галерейному и аукционному бизнесу. Надо сказать, что многие инсайдеры видят в арт-рынке спасение от массовости, которая поглотила другие виды искусств – музыку, кинематограф, литературу. Но мне кажется этот довод несостоятельным. Узкий корпоративный взгляд очень часто упускает из виду общекультурные процессы. Арт-рынок наиболее консервативный, из всех рынков искусств, и основывается на примитивном желании обладания, эстетизированном вещизме, или авторизации своего статуса. Если мы посмотрим на то, что происходит, к примеру, на рынке звукозаписи, переживавшим свой бум в середине 1990-х годов, то картина предстанет плачевной. Мы фактически становимся свидетелями умирания этого рынка как такового. Никто не хочет покупать музыку на материальных носителях. На его месте зарождается новый рынок – дигитальный, который уже основывается на абсолютно других приоритетах. Доходность подобного рынка во много крат уступает «реальному», но самое главное, само существование этого рынка в цифровом пространстве постоянно ставится под сомнение – огромное количество музыки доступно в сети для бесплатного скачивания или прослушивания. Это, в свою очередь, значительно интенсифицировало живые выступления музыкантов, которые опять становятся существенным источником их дохода. Долго ли предстоит ждать схожих изменений на арт-рынке? Не рискну делать предположения по срокам, но очевидность существенных изменений, связанных хотя бы с приходом нового поколения, свободного от комплекса физического обладания культурными продуктами, не вызывает у меня сомнений. Нет этих сомнений и у Западных инсайдеров, для которых поиск новых художественных и институциональных стратегий становится приоритетной задачей. Однако очевидно и другое — всему новому предстоит продираться сквозь агрессивную оборону старых институциональных конвенций, что значительно осложняет эту самую задачу.  

Отсутствие «старого» в среднеазиатском контексте делает нашу ситуацию, как, кстати, и большинство других не-Западных ситуаций, пространством всевозможности, возвращает художнику своего рода демиургическое начало – право создания  чего-то нового. Перед нами огромное поле возможностей для создания инновативных художественных стратегий и практик и институциональных форматов, свободных от каких либо внешних конвенций. Осознание Отсутствия как преимущества – способ преодоления вторичности среднеазиатской арт-ситуации, статуса «догоняющего».

Преимущество не-Запада (или если угодно Востока) в процессе инновативного поиска художественных стратегий проблематизируется философом и теоретиком искусства Борисом Гройсом в докладе «Эстетическая демократия». Б. Гройс вводит новую характеристику нынешней ситуации, называя ее метаисторической, в которой художник, да и просто человек, становится метаисторическим субъектом, не несущим ответственности за коллективное прошлое, но наоборот получающим новое исключительное право: «Это право отрицать мир как он есть, не будучи обязанным легитимировать это отрицание предоставлением специфического плана, как изменить этот мир, особого видения будущего. Это право дать себе форму, дать себе идентичность в полностью суверенной, артистической манере — не в качестве протагониста некоего исторического нарратива, но в качестве творца такого нарратива».    

Из всего вышесказанного понятно, что Отсутствие не имманентное преимущество, а данное нам в конкретный момент, которым необходимо правильно воспользоваться. И здесь на передний план выходит вопрос легитимности представления современного искусства Средней Азии как однородного феномена и выбора стратегии совместных или разрозненных действий.

Деньги и гражданское общество

На самом деле, спор о гомогенности  среднеазиатской арт-ситуации более чем легитимен. Попытки представить современное искусство Средней Азии как гомогенный эстетический феномен не совсем состоятельны, показателем чего стал последний центрально-азиатский павильон в Венеции, породивший в том числе и дискуссию о необходимости национальных павильонов. Однако, что мне кажется более чем уместным – это рассмотрение среднеазиатской арт-ситуации как институционального феномена. Этому есть несколько довольно веских причин. Я опущу всем известный довод об общем пост-советском контексте и этно-культурной близости. Не потому, что считаю его нерелевантным, а просто потому, что все с ним хорошо знакомы. Остановимся на менее декларируемых, но от того не менее очевидных обстоятельствах:

Деньги. Простите уж мне, некоторый цинизм, но начать стоит все таки с денег. Единственный источник финансирования актуального художественного процесса в странах Центральной Азии – это средства международных фондов и иностранных миссий. Специфика подобного финансирования в основном предполагает региональное и международное сотрудничество. Именно подобная схема финансирования и рождает иллюзию гомогенности искусства, сводя в рамках одного проекта акторов из стран региона – как, например, тот же самый павильон на Венецианской биеннале.  Нужно отметить, что финансируя региональные инициативы, доноры не преследуют директивных целей по универсализации искусства в эстетическом плане, однако на лицо стремление к универсализации институционального пространства, которая кажется более чем обоснованной и рациональной. Это означает, что с точки зрения донора более эффективным окажется поддержка крупной региональной инициативы, нежели разрозненных локальных инициатив, ставящих перед собой схожие цели.

В качестве контраргумента, можно было бы привести довод о развитии местного финансирования – коммерческого и государственного, которое бы носило преимущественно национальный характер. Подобные попытки имели место в экономически более устойчивом Казахстане, но кризис не дал им возможности развиться. Государственное финансирование очень даже желаемо, но получение его без навязывания идеологический конвенций, по крайней мере, в сегодняшних условиях просто невозможно. Однако это не означает, что нужно совсем расстаться с мыслями о привлечении частных и государственных денег в актуальный культурный процесс. Просто необходимо понимать, что потребуется довольно продолжительное время прежде чем, подобное финансирование станет приемлемым для самого актуального культурного процесса. Я надеюсь, что этот мой посыл не вызывает особых возражений?

Деньги – это также одно из Отсутствий региональной арт-ситуации. Но и тут, мне бы хотелось попытаться развеять иллюзии. Дело в том, что при более скоординированных действиях регионального художественного сообщества, возможно увеличить приток грантового финансирования в несколько раз. Более того, активные доноры, работающие в регионе, заинтересованы в этом увеличении. Для этого необходимо желание и определенная институциональная основа для координации и сотрудничества, которая бы позволила совместно планировать крупные проекты, распределять между институциями и локальными акторами инициативы, вовлекающие региональное сообщество. Таким образом, вполне реальным бы было осуществление нескольких крупных региональных проектов различной направленности на разных территориях в течение года.

В качестве второго довода я приведу – гражданственность. Возможно, это некоторым покажется странным и даже чересчур романтичным, но, по-моему, самым важным нехудожественным достижением современного искусства в нашем регионе является построение сообщества. Пусть неформального, но все же, живого сообщества, пренебрегающего национальными границами, и всяческими идеологическими и националистическими установками авторитарных национальных элит. Подобного  сообщества в регионе в других видах творчества не существует. Нет совместной дискуссии, обмена мнениями, да и просто постоянного личного контакта  среди современных музыкантов, литераторов, театралов. Опыт среднеазиатского художественного сообщества – это пример интернационального гражданского общества, которого нет и, наверное, еще долго не появится в странах Центральной Азии.

******

 

Ответы на вопросы журнала «Эксперт-Казахстан» в связи с уголовным преследованием Умиды Ахмедовой

  1. Когда искусство становится социально-политическим? При каких условиях? Все зависит от точки зрения зрителя? От концепции автора?
  2. Ваш взгляд на творчество, должно ли оно ставить социальные задачи? Должно ли привлекать внимание к общественным проблемам? Должна ли быть у художника гражданская позиция?

 Социальное искусство, политическое искусство – это авторские художественные стратегии, исследующие социальные и политические проблемы и явления эстетическими средствами. Те или иные проявления этих стратегий можно найти в том или ином виде в различные исторические периоды. Включение в художественное произведение артикулированного политического или социального дискурса и соответствующих месседжей  безусловно определяется авторским выбором.

 

Однако с другой стороны совершенно необходимо понимать, что вне зависимости от авторской концепции искусство всегда социально и политично, так как с искусством неразрывно связаны такие, по сути, политические категории как свобода, независимость, право на самовыражение. Искусство – это также публичная практика, ориентированная на открытое взаимодействие с обществом, и одновременно являющаяся его собственным проявлением (ведь художник – всегда гражданин, член общества). Именно поэтому зоны напряжения между искусством и обществом, искусством и политикой существуют, и будут существовать. К сожалению, практика показывает, что чем более реакционными оказываются общество и политическая власть, тем более уязвимым становится положение искусства. Ни общество, ни власть не желают признавать за искусством т.н. автономии, которая гарантировала бы художнику свободу выражения. Но так как искусство (как социальная система) по отношению и к обществу и к власти, как количественно, так институционально всегда будет в положении меньшинства, автономия есть абсолютно необходимое условие его существования. Во всем мире искусство, и как эстетическая практика, и как институциональная система находятся в постоянной борьбе за эту автономию, так как границы и нормы этой автономии не могут быть определены раз и навсегда. Однако безопасной, и, как мы привыкли говорить, «цивилизованной» эта борьба может быть только в условиях демократического политического строя и открытого общества, которые в том числе выступают гарантией того, что художник не будет подвергнут уголовному преследованию за свою творчество, а гражданское разбирательство любых возникших противоречий ведется в соответствии с интересами, как вовлеченных частных сторон, так и общества в целом, а искусство и его автономия признаются непреложной ценностью, как открытого общества, так и демократии как политического режима.

Дело в отношении  Умиды Ахмедовой, вменяющее ей «оскорбление» и «клевету» узбекского народа, демонстрирует, с одной стороны, недемократичность политического режима, что, конечно же, ни для кого не новость, а с другой – что выражено в молчаливой реакции абсолютного большинства узбекской художественной и не только общественности, недемократичность и авторитарность самого общества, для которого свободное искусство не являются ценностью. И в этом, на мой взгляд, заключается прецедентная опасность всей этой ситуации. Свобода самовыражения обеспечивает для художника (как свобода слова для журналиста) пространство профессиональной деятельности, однако не является исключительно профессиональной свободой. Каждый человек вне зависимости от своей профессиональной деятельности нуждается в свободе самовыражения, которая проявляется, в том числе, во множестве повседневных и привычных делах – выборе стиля прически и цвета волос, расстановке мебели в квартире, выборе цвета обоев и т.д. Современная экономика и технологии всячески способствуют проявлению индивидуальной креативности, которая основана на свободе самовыражения – создание профиля в социальной сети, ведение личного блога, и т.д. – все это проявления креативного выражения личности, свобода которых в первую очередь гарантируется свободой художника. Если можно подвергнуть сомнению и даже угрозе свободу художника, то нет никаких препятствий для того, что бы поступить также и со свободой любого гражданина

3.  Место фотографии в современном искусстве? Она фиксирует социально-политическую реальность?

Современное искусство вообще, и фотография как один из его медиумов, не отображают жизнь и не фиксируют реальность. Искусство – эта часть самой жизни, а не ее изображение. Искусство, безусловно, предает форму хаотичному бытию, но эта форма всегда исключительно субъективна и более того, вымышлена – фикциональна. Однако художественный вымысел и есть то, что представляет для человечества главную ценность искусства, по выражению немецкого литературоведа Вольфганга Изера «вымыслы есть изобретения, наделяющие человечество способностью саморасширения». Наверное, поэтому сегодня, главная цель искусства как раз таки в том, чтобы показать, что реальность не может быть одной, реальностей всегда множество и каждая из них не однозначна.

Тут хочется отметить, что вполне положительные отклики на форумах в поддержку Умиды Ахмедовой, мотивированные тем, что на фотографиях «правда» и «все как в жизни» на самом деле настораживают, так как, вполне могло оказаться, что в «жизни» все совсем не так и тогда, видимо, преследование и уголовное дело можно было бы считать обоснованными?

4.  Состояние искусства в Узбекистане и Казахстане. Сходства и отличия. Каково положение других художников в Узбекистане?

5.  Имели  ли место подобные делу Умиды Ахмедовой делу инциденты в Узбекистане? Мировая практика по этому вопросу. Например, суд над Орханом Памуком.

6.  В каком состоянии на данный момент находится дело? Какова реакция общественности? Проявляет ли она как-то себя в Узбекистане? В самом деле Умида можете оказаться в тюрьме, или это скорее вынуждение к эмиграции?

В принципе, ситуация в которой существует современный художник во всех странах Центральной Азии примерно одинаковая, отмеченная схожими проблемами и сложностями и именно поэтому ситуация с Умидой Ахмедовой не может рассматриваться как исключительно внутриузбекская. Я позволю себе предположить, что это уголовное дело станет региональным прецедентом и, безусловно, будет иметь негативные последствия на художественную ситуацию в других странах региона, например, будет способствовать росту самоцензуры художников и арт-институций. Именно поэтому реакция всех активных членов регионального художественного сообщества на эту ситуацию была однозначной и единодушной – мы все выступили в поддержку Умиды Ахмедовой и постараемся сделать все возможное, чтобы не допустить усугубления этого абсурдного преследования, привлекая к этому делу все больше и больше международного внимания.  

Георгий Мамедов, независимый исследователь, куратор, арт-менеджер, г. Москва

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

  • Blog Stats

    • 21,226 hits
%d такие блоггеры, как: